Забытая «большая опера»

Есть такое направление в оперном искусстве как «большая опера» (grand opéra), возникшее в Париже после великой революции и крайне популярное в музыкальном театре ХIХ века. Увековеченное кистью Эдгара Дега, созданное лучшими композиторами и либреттистами своего времени, поставленное в грандиозных декорациях и костюмах, исполненное виртуознейшими певцами, это пышное ответвление традиционной оперы ныне почти забыто. В какой-то степени благодаря сменившей его эре вагнерианства, а затем и веризма; однако же после, уже в ХХ веке несколько возрожденное силами грамзаписи, оно снова оказалось на грани вымирания. Поэтому важно именно сейчас, когда имена главных зачинателей «большой оперы», Галеви и Мейербера, едва ли знакомы рядовым слушателям, сказать о них пару достойных слов.

Для этого обратимся к очерку, приведенному здесь. «La Juive», - пишет автор, - Еврейка или Жидовка, как именовалась опера в России (что при ощутимом уже тогда уничижительном оттенке этого слова в русском языке точнее передавало смысл драмы) взволновала парижан даже больше, чем «Вильгельм Телль» Джоаккино Россини, поставленный в Итальянском театре лет за шесть до «Жидовки» и оказавшийся последней оперой «пезарского лебедя». «Жидовка» даже больше восхитила публику, чем «Роберт-Дьявол» Джакомо Мейербера и не меньше, чем «Немая из Портичи» Франсуа Обера. Лишь триумф мейерберовских «Гугенотов» в 1836-м, через год после «Жидовки», затмил успех творения скромного аккомпаниатора, преподавателя сольфеджио в Парижской консерватории Жака Фроманталя Галеви. Вскоре он становится профессором композиции и в его классе взрастают ведущие мастера французской оперы — Гуно, Сен-Санс, Бизе, его будущий зять.»

В этом абзаце, собственно, раскрыто все содержание моей мысли, которую лучше, чем сказано, я выразить не могу. Грандиозный триумф и любовь публики, огромное влияние на современников и последователей, новое слово в сценическом искусстве, — вот, что изобрели два еврея — Галеви и Мейербер. А после них еще и третий — гениальный основоположник оперетты Оффенбах. Переоценить вклад этих людей в оперную музыку ХIХ века невозможно, и почему ныне они остаются не столь популярными, как другие композиторы, а то и вообще зачастую выпадают из репертуара театров, — вопрос к нашему поколению. «Что же делать с забытыми операми?» — спросите вы. Возрождать и возрождать. Классика не стареет и не имеет возраста, поэтому, надеюсь, интерес к ней еще будет чем-нибудь подогрет. И в будущем нынешние молодые режиссеры и дирижеры еще не раз обратятся к замечательным сочинениям, вышедшим из-под их пера великих мастеров прошлого.

Дачный renovatio

В последние годы я все больше интересуюсь историей двух родных для меня райнов города — Кировского и Красносельского. Благодаря поисковикам, этнографам, энтузиастам-исследователям, в сети появляется все больше авторитетных материалов по данному вопросу. В детстве мне казалось, что наши рабочие окраины ничем не могут быть примечательны в отличие от сказочно красивого центра, что изучать прошлое близлежащих улиц — только вспоминать о боях Великой Отечественной, и ни о каком культурном наследии в контексте местности говорить не приходится. Однако, к счастью, это оказалось совсем не так.

Среди многих муниципальных образований особенно близок сердцу округ Дачное и его окрестности, а если говорить конкретнее — Дачный проспект. Может быть, потому что именно с ним связаны некоторые очень важные моменты моей жизни. Немногие знают, что в его кварталах затерялись дороги, бывшие когда-то конкретными улицами, а небольшие домики по Танкиста Хрустицкого были построены для рабочих Кировского завода. Вообще глядя на фотокарточки 1950—1960-х годов, осознаешь, какая прежде зеленая, тихая и чистая местность находилась в этом районе. Даже улица, упомянутая мною ранее, называлась Припарковой.

Возвращаясь к Дачному (бывш. Екатерининский пр., ул. Третьего Интернационала, пр. Суслова), нельзя не заметить печальной тенденции к его полной реновации. Все началось со строительства той самой ужасной развилки для КАД в конце проспекта, которая уничтожила замечательный треугольный газон, радовавший глаз не одному поколению горожан, а также изуродовавшая весь внешний вид местности. О том, что пострадала экология, значительно возросло шумовое загрязнение, говорить уже не приходится. Само собой, что земли округа, и без того престижные в виду наличия здесь станции метро, стали еще более вожделенными для строительства, поскольку въезд на КАД находится теперь совсем рядом.

Неудивительно, что построенный в конце 1940-х годов знаменитый детский сад на Дачном, принадлежавший когда-то Кировскому заводу, после долгого обитания в нем коммерческих организаций вдруг был опустошен без причины, затем два раза подожжен и доведен до такого состояния, что его оставалось только снести. Конечно, из-за полного отсутствия логики у властей, ни о какой реконструкции здания эпохи сталинского неоклассицизма речи не шло, а уж воздвигнуть на его месте новый, современный детсад — это полный нонсенс. Разве у нас хоть что-нибудь делается для людей народными избранниками?

В итоге, на месте исторического здания, на радость жлобам теперь будет красоваться жилая много-много-многоэтажка. Наверняка столь же уродливая, как и все современное строительство в спальных районах. От прежнего строения остались лишь воспоминания и фотографии. Печально все это.

Игра света и тени

Есть искусство, а есть ерунда. Если говорить об искусстве, столь ценимом во все периоды жизни человечества, то оно делится на три вида. К первому относятся произведения, в которых смысл держится где-то на самой поверхности, и постичь его не составляет никакого труда, при этом они вполне справляются с наложенной на них миссией, доносят до нас простые истины и воспитывают любовь к прекрасному. Со вторым видом дело обстоит куда сложнее, потому что в нем идеи авторов запрятаны достаточно глубоко, настолько, что человек должен прежде получить высокий уровень образования, быть знакомым с различными культурами, историей, философией, литературой прошлого, чтобы докопаться до нужного ему и задуманного творцом слоя благодатной почвы. И, наконец, к третьему виду искусства относятся вещи, разобраться в которых представляется возможным лишь людям с весьма не стандартным мышлением, а, может быть, в которых разобраться невозможно и вовсе, и они всегда находятся на грани между третьим видом и упомянутой выше ерундой, вообще не являющейся искусством.

С последним случаем мы сталкиваемся нередко. Что перед нами — гениальный шедевр или отборная чушь? Пожалуй, этот сложный, зачастую противоречивый вопрос является одним из главным для всех, кому небезразлично культурное наследие эпохи. И сейчас это длинное вступительное слово я привожу потому, что передо мной образец искусства третьего вида — альбомы английского музыканта-новатора Джеймса Лейланда Керби. В своих многочисленных соло-проектах (The Caretaker, V/Vm, The Stranger) с помощью звука он воссоздает различные парадоксы, связанные с такими нарушениями памяти, как антероградная амнезия, или болезнь Альцгеймера.

«Используя в качестве исходного материала пластинки с развлекательной и классической музыкой 1920—30-х годов, он подвергает их решительной деконструкции, основанной на дематериализации звука в пространстве. Это провоцирует эффект «воспоминания» того, что никогда не происходило, либо же эффект всегдашнего запаздывания, неспособности ухватить текущий момент и совпасть с настоящим. Структура альбомов Керби следует избранной концепции – многие треки словно не имеют начала: то прерываются раньше времени, подвергая сомнению собственное существование, то повторяются по нескольку раз на том же альбоме». Слушая анти-музыку этого странного художника, невольно вспоминаешь о нашумевшем американском опыте, когда некое число здоровых добровольцев отправилось на обследования в психиатрические клиники, и каким-то чудом врачи почти у каждого из них обнаружили ужасные патологии, при которых никак нельзя проживать в обычном обществе. Получается, если верить этому опыту, любого нормального человека можно посчитать за психопата и на законных основаниях пожизненно запрятать в лечебницу. Кто же тогда сейчас наполняет эти жуткие заведения Америки да и всего мира в целом? Не такие же обычные люди, чем-то не угодившие другим, и потому доведенные до отчаяния, так что в конечном итоге они действительно сходят с ума? Мне кажется, альбомы Керби (особенно Sadly, The Future Is No Longer What It Was) как раз об этом. В них отражены не просто некие заболевания, а вполне конкретные — психического свойства, и автор откровенно показывает, как они могут развиться у любого нормального человека. Если вы не боитесь отправиться в путешествие по закоулкам собственной памяти, добраться до глубин подсознания и обнаружить там нечто, приступайте к этому сегодня же вечером в компании опытного проводника Джеймса Лейланда Керби.

Несколько слов о Чюрлёнисе

Имя замечательного литовского художника и композитора, родоначальника профессиональной литовской музыки Микалоюса Константинаса Чюрлёниса стало мне известно еще в далеком детстве благодаря любви советской пропаганды к национальным культурным особенностям своих республик. Для тех, кто не знает, поясню, что ранее Советский Союз выделял немалые деньги, чтобы публиковать и распространять произведения самобытных национальных авторов-самородков: экзотических азиатских поэтов, прибалтийских музыкантов и прочих, а потому и литовец Чюрлёнис, называемый у нас до 1955 года Николаем Константиновичем Чурлянисом, стал популярен далеко за пределами своей маленькой родины.

Прожив всего 35 лет на рубеже XIX и XX веков, Чюрлёнис успел создать ряд выдающихся модернистских работ в живописи и музыке, явно символистского толка, которые у одних вызывали неподдельное восхищение, а у других — буйное отрицание. Его обвиняли во всех мыслимых грехах, а он продолжал трудиться над тем, что в будущем стало слишком ценным, огромным и важным — культурным достоянием и славой целого народа. Современники говорили о Чюрлёнисе: «Все мы чувствовали, что среди нас находится необыкновенный человек, отмеченный не только выдающимся интеллектом, но и огромной моральной силой» и «Когда Чюрлёнис был с нами, все мы были лучше. Рядом с ним не могло быть ни плохого человека, ни злых чувств. Он разливал вокруг себя какой-то свет».

Вдаваться в подробности биографии не буду: грамотные люди в состоянии и сами с ней ознакомиться. Скажу лишь, что герой моего повествования в 1908-1909 г.г. посещал Петербург и выставлялся 125 картинами. Его художественный язык сочетает в себе элементы народного декоративно-прикладного искусства, цитаты и реминисценции из японской, египетской, индийской культур, стремление к синтезу искусств, поиски аналогий музыки и техники изображения. Многие из его картин, если не сказать — каждая, заставляют нас переживать необыкновенные чувства, особенно в совокупности с музыкой, сочиненной выдающимся автором. Его симфонические поэмы, струнный квартет, кантаты, произведения для хора, фортепиано и обработки народных песен отличаются глубокой эмоциональной насыщенностью, неподдельными переживаниями и гипнотической манерой. Обязательно найдите время познакомиться с Чюрлёнисом поближе.