Позавчера днем, несмотря на отчаянное сопротивление со стороны некоторых отделов головного мозга, мною было предпринято решение поставить жирную точку в написании нового цикла стихов, буквально появившегося из ниоткуда в течение последней недели ноября. Дело в том, что как только я чувствую, что волна прежнего вдохновения безвозвратно уходит, мне остается лишь помахать ей на прощание рукой, ибо это гораздо лучший вариант, нежели чем создавать вымученные, лишенные какого бы то ни было основания вещицы, которые мне потом более других захочется стереть из анналов истории.
Нужно признаться, что подобного рода опыт мне пришлось пережить впервые, хоть я никогда и не теряю надежды на экстравагантные источники вдохновения. Впрочем, на сей раз частично и вполне традиционно для этого потрудилась природа, явившая богатую гамму оттенков во второй половине ноября, но приписывать ей безраздельные лавры было бы уж совсем глупо, ибо всякий заметит, что на новый цикл по большому счету меня вдохновила вовсе не она.
Приятным обстоятельством стало для меня то, что в родившихся совсем недавно стихах вновь появились вечные для вашей покорной слуги темы, которые, как казалось прежде, могут быть утеряны после трудоемкой работы над несколькими христианскими гимнами. Но знакомое некоторым усердным чтецам перекликание с произведениями Мэлори или Барри заставило меня убедиться в том, что чердак не опустел, но напротив: наполнился дополнительным содержанием с ноткой свежего хаоса.
Последний раз проблески подобного вдохновения посетили меня осенью 2013 года после посещения той самой знаменитой выставки экспрессионистов, о которой так много писали источники. Какое колоссальное впечатления оказывают, порой, картины на их неравнодушного созерцателя! Благодаря особому подходу, особой культуре обогащения через представленные произведения, которая появилась у меня благодаря знакомству в возрасте примерно пяти лет с репродукциями великого Чюрлениса, я смотрю на полотна, не думая, как и почему они были созданы тем или иным автором, и какие обстоятельства складывались вокруг него в то время. Для меня самым важным остается момент обнаружения этого произведения в собственном мыслительном лабиринте: как если бы оно было частью моего самостоятельного видения мира и имело для себя органичный контекст, поэтому действительно могло бы быть найдено мной в одном из закоулков мыслей. Если картина уже находилась в моей голове, как это произошло с Мунком или Нольде, значит, я запомню ее на всю жизнь и буду возвращаться к ней в различные моменты времени. Но иногда это может принимать и иную форму, как сложилось с Францем Купкой, чьи творения вдохновили меня на пару произведений.
Экспрессионисты, адепты фантасмагорической реальности, доводили меня до трепета не только своими полотнами, но и изумительным видеорядом первой трети ХХ века. Вглядитесь, как следует, в мурнаувский Висборг или виневский Хостенвилл... Не бродят ли по их улицам тени моих персонажей? Но более ощутимыми, как никогда, они выглядели в залах Эрмитажа, когда он был наводнен голодной до незнакомой живописи публикой. Поразило то, какое молчание царило тогда на временной экспозиции. Призраки выходили из картин и стояли у нас за спиной. И за все это мне следует благодарить Чюрлениса.
Он первым показал, как пейзаж на самом деле является портретом, а изображение человеческих черт расплывается в линиях природы; сколько глубины сокрыто в тонком штрихе, и какими огромными бывают волны. Чюрленис — певец моря, но его море похоже на космос. А поскольку для меня это практически идентичные вещи, уже в пять лет мне показалось, что мы дышим с ним одним воздухом. По истине, его работы — самое странное и самое понятное, что мне удалось увидеть в период раннего детства.
Писатель трудится над словом, музыкант — над звуком. Поэту приходится иметь дело и с тем, и с другим, ибо стихи — это слова, в которых кроются звуки. Каждое стихотворение по своей сути — небольшая соната, каждая поэма — симфония. Именно поэтому писателю необходим слух, а музыканту — красноречие (владение словом). Я считаю, что стихи не являются формой искусства, пока они не будут прочитаны должным образом в соответствии с особыми указаниями автора. Только когда слова облекаются в звуки, рождается подлинное произведение. И всякий раз оно будет уникально, ибо каждый чтец вкладывает в него увиденный им смысл. Чюрленис — не только изумительный художник, но и композитор — создал мир, который называется «атмосфера», и каждое погружение в нее не проходит бесследно.
Я вижу в этом аналогию с выдающимся танцем, застигнутым перед сном, который будет являться в различных формах еще много ночей подряд. Нужно писать так, как танцевал Нижинский, хотя о нем почему-то принято говорить в исключительно скверных тонах. Очевидно, людям нравится темная аура, сложившаяся вокруг гения, и что-то иное кажется им менее притягательным.
Но вернемся к оконченному циклу. Если во времена «Осколков» мое сознание будоражили пламенные испанские вечера, навеянные Лоркой и Хименесом, то на этот раз произошло возвращение к истокам, к «северной поэзии» с ее темными ландшафтами, ледяными ветрами и луной, светящей чаще и ярче, чем солнце. Глубокий Север, нашедший свое воплощение в мрачной музыке Брамса, Нильсена, Грига и в особенности Вагнера, воссоздал в моей голове все необходимые условия для изображения богатого фона затухающих и вспыхивающих вновь искр вдохновения, пережитых чувств — моих и чужих, но принятых, как собственные, а также видений, возникших под влиянием переменчивой погоды за окном. Мои герои, кем бы они ни являлись, всегда отражают мое внутреннее «я», поэтому что, если я пишу о судьбе горы или облака, то становлюсь этим самым объектом — в противном случае не стоит сочинять что-либо вовсе. Однако нужно понимать, что герой хоть и появляется из недр моего сознания, в момент созидания начинает жить самостоятельно и уже независимо от меня, поэтому проводить параллели в наших историях бессмысленно.
Стихи — лучшее отражение, ибо в отличие от зеркал они никогда не лгут. Попробуйте найти хоть одно неискреннее стихотворение и вы сразу поймете, что подобную фальшь способны проглотить только бесчувственные машины. Стихи отражают абсолютно все, поэтому, прежде чем браться за их создание, нужно быть уверенным в том, что вы готовы обнажить свою душу. Даже то, что вы не хотите замечать в своей судьбе или тщательно скрываете от посторонних, проявится в строках столь явно, что способно напугать любого, кто не ожидает столкнуться с подобным явлением. Проза — хорошая маска, стихи — телескоп, в который каждый прохожий будет рассматривать ваш космос. Именно поэтому их фундамент — честность. Честность и гармония.
После светлых органных вечеров, которые столь часто устраиваются в нашей церкви, я приезжаю домой в прекрасном расположении духа, будто только что приняла пачку болеутоляющего, однако в душе понимаю, что при всей визуальной похожести это чувство — не та самая полнота радости, которую мы должны достигать в подобных случаях. Только тяжелая, наполненная отчаянием музыка способна пробудить уже отмершие струны, и чем более мрачно она будет звучать, тем сильнее захочется вновь пробить свой лабиринт в неожиданном месте и наткнуться там на нечто потрясающее. Какие иногда удивительные сокровища зарыты в нашей памяти...
Услышав позднего Малера или нашего современника Кшиштофа Пендерецкого, можно пережить глубочайшее потрясение, в связи с чем мир наполнится новыми произведениями. Великое порождает новое — необязательно такое же великое, но способное быть интересным, а интересное — всегда основа для чего-то большего. Стихи подобны человеку: если они достаточно привлекательны и претендуют на загадочность, от них обязательно захочется продолжения.
В заключении скажу, что циклы стихотворений — это особая форма, тесно связанная с течением времени. Они могут создаваться долго или быстро в зависимости от многих факторов, но обязательно читаются с должными паузами. Если рассматривать все картины одного художника залпом, может показаться, что он изображал одно и тоже, да и в общем-то совсем не мастер. Но если посвящать каждой работе в отдельности по десять минут перед сном, даже неискушенному в вопросах искусства человеку начнет открываться масштаб замысла автора — в том или ином виде. Это важно, поскольку читая за полчаса на одном дыхании те же «Осколки» вы получите прекрасный шанс не увидеть в них ничего, кроме личной драмы, которая зачем-то была описана таким большим количеством разных слов.
К счастью, новый цикл имеет другой каркас и хотя сфокусирован на творчестве, жизни и личности одного человека, в его структуре заложено больше красок, чем во всех предыдущих собраниях. Надеюсь, в скором времени мне представится возможность увидеть нечто интересное в галереях нашего города, так что продолжение выше изложенному обязательно последует.
Нужно признаться, что подобного рода опыт мне пришлось пережить впервые, хоть я никогда и не теряю надежды на экстравагантные источники вдохновения. Впрочем, на сей раз частично и вполне традиционно для этого потрудилась природа, явившая богатую гамму оттенков во второй половине ноября, но приписывать ей безраздельные лавры было бы уж совсем глупо, ибо всякий заметит, что на новый цикл по большому счету меня вдохновила вовсе не она.
Приятным обстоятельством стало для меня то, что в родившихся совсем недавно стихах вновь появились вечные для вашей покорной слуги темы, которые, как казалось прежде, могут быть утеряны после трудоемкой работы над несколькими христианскими гимнами. Но знакомое некоторым усердным чтецам перекликание с произведениями Мэлори или Барри заставило меня убедиться в том, что чердак не опустел, но напротив: наполнился дополнительным содержанием с ноткой свежего хаоса.
Последний раз проблески подобного вдохновения посетили меня осенью 2013 года после посещения той самой знаменитой выставки экспрессионистов, о которой так много писали источники. Какое колоссальное впечатления оказывают, порой, картины на их неравнодушного созерцателя! Благодаря особому подходу, особой культуре обогащения через представленные произведения, которая появилась у меня благодаря знакомству в возрасте примерно пяти лет с репродукциями великого Чюрлениса, я смотрю на полотна, не думая, как и почему они были созданы тем или иным автором, и какие обстоятельства складывались вокруг него в то время. Для меня самым важным остается момент обнаружения этого произведения в собственном мыслительном лабиринте: как если бы оно было частью моего самостоятельного видения мира и имело для себя органичный контекст, поэтому действительно могло бы быть найдено мной в одном из закоулков мыслей. Если картина уже находилась в моей голове, как это произошло с Мунком или Нольде, значит, я запомню ее на всю жизнь и буду возвращаться к ней в различные моменты времени. Но иногда это может принимать и иную форму, как сложилось с Францем Купкой, чьи творения вдохновили меня на пару произведений.
Экспрессионисты, адепты фантасмагорической реальности, доводили меня до трепета не только своими полотнами, но и изумительным видеорядом первой трети ХХ века. Вглядитесь, как следует, в мурнаувский Висборг или виневский Хостенвилл... Не бродят ли по их улицам тени моих персонажей? Но более ощутимыми, как никогда, они выглядели в залах Эрмитажа, когда он был наводнен голодной до незнакомой живописи публикой. Поразило то, какое молчание царило тогда на временной экспозиции. Призраки выходили из картин и стояли у нас за спиной. И за все это мне следует благодарить Чюрлениса.
Он первым показал, как пейзаж на самом деле является портретом, а изображение человеческих черт расплывается в линиях природы; сколько глубины сокрыто в тонком штрихе, и какими огромными бывают волны. Чюрленис — певец моря, но его море похоже на космос. А поскольку для меня это практически идентичные вещи, уже в пять лет мне показалось, что мы дышим с ним одним воздухом. По истине, его работы — самое странное и самое понятное, что мне удалось увидеть в период раннего детства.
Писатель трудится над словом, музыкант — над звуком. Поэту приходится иметь дело и с тем, и с другим, ибо стихи — это слова, в которых кроются звуки. Каждое стихотворение по своей сути — небольшая соната, каждая поэма — симфония. Именно поэтому писателю необходим слух, а музыканту — красноречие (владение словом). Я считаю, что стихи не являются формой искусства, пока они не будут прочитаны должным образом в соответствии с особыми указаниями автора. Только когда слова облекаются в звуки, рождается подлинное произведение. И всякий раз оно будет уникально, ибо каждый чтец вкладывает в него увиденный им смысл. Чюрленис — не только изумительный художник, но и композитор — создал мир, который называется «атмосфера», и каждое погружение в нее не проходит бесследно.
Я вижу в этом аналогию с выдающимся танцем, застигнутым перед сном, который будет являться в различных формах еще много ночей подряд. Нужно писать так, как танцевал Нижинский, хотя о нем почему-то принято говорить в исключительно скверных тонах. Очевидно, людям нравится темная аура, сложившаяся вокруг гения, и что-то иное кажется им менее притягательным.
Но вернемся к оконченному циклу. Если во времена «Осколков» мое сознание будоражили пламенные испанские вечера, навеянные Лоркой и Хименесом, то на этот раз произошло возвращение к истокам, к «северной поэзии» с ее темными ландшафтами, ледяными ветрами и луной, светящей чаще и ярче, чем солнце. Глубокий Север, нашедший свое воплощение в мрачной музыке Брамса, Нильсена, Грига и в особенности Вагнера, воссоздал в моей голове все необходимые условия для изображения богатого фона затухающих и вспыхивающих вновь искр вдохновения, пережитых чувств — моих и чужих, но принятых, как собственные, а также видений, возникших под влиянием переменчивой погоды за окном. Мои герои, кем бы они ни являлись, всегда отражают мое внутреннее «я», поэтому что, если я пишу о судьбе горы или облака, то становлюсь этим самым объектом — в противном случае не стоит сочинять что-либо вовсе. Однако нужно понимать, что герой хоть и появляется из недр моего сознания, в момент созидания начинает жить самостоятельно и уже независимо от меня, поэтому проводить параллели в наших историях бессмысленно.
Стихи — лучшее отражение, ибо в отличие от зеркал они никогда не лгут. Попробуйте найти хоть одно неискреннее стихотворение и вы сразу поймете, что подобную фальшь способны проглотить только бесчувственные машины. Стихи отражают абсолютно все, поэтому, прежде чем браться за их создание, нужно быть уверенным в том, что вы готовы обнажить свою душу. Даже то, что вы не хотите замечать в своей судьбе или тщательно скрываете от посторонних, проявится в строках столь явно, что способно напугать любого, кто не ожидает столкнуться с подобным явлением. Проза — хорошая маска, стихи — телескоп, в который каждый прохожий будет рассматривать ваш космос. Именно поэтому их фундамент — честность. Честность и гармония.
После светлых органных вечеров, которые столь часто устраиваются в нашей церкви, я приезжаю домой в прекрасном расположении духа, будто только что приняла пачку болеутоляющего, однако в душе понимаю, что при всей визуальной похожести это чувство — не та самая полнота радости, которую мы должны достигать в подобных случаях. Только тяжелая, наполненная отчаянием музыка способна пробудить уже отмершие струны, и чем более мрачно она будет звучать, тем сильнее захочется вновь пробить свой лабиринт в неожиданном месте и наткнуться там на нечто потрясающее. Какие иногда удивительные сокровища зарыты в нашей памяти...
Услышав позднего Малера или нашего современника Кшиштофа Пендерецкого, можно пережить глубочайшее потрясение, в связи с чем мир наполнится новыми произведениями. Великое порождает новое — необязательно такое же великое, но способное быть интересным, а интересное — всегда основа для чего-то большего. Стихи подобны человеку: если они достаточно привлекательны и претендуют на загадочность, от них обязательно захочется продолжения.
В заключении скажу, что циклы стихотворений — это особая форма, тесно связанная с течением времени. Они могут создаваться долго или быстро в зависимости от многих факторов, но обязательно читаются с должными паузами. Если рассматривать все картины одного художника залпом, может показаться, что он изображал одно и тоже, да и в общем-то совсем не мастер. Но если посвящать каждой работе в отдельности по десять минут перед сном, даже неискушенному в вопросах искусства человеку начнет открываться масштаб замысла автора — в том или ином виде. Это важно, поскольку читая за полчаса на одном дыхании те же «Осколки» вы получите прекрасный шанс не увидеть в них ничего, кроме личной драмы, которая зачем-то была описана таким большим количеством разных слов.
К счастью, новый цикл имеет другой каркас и хотя сфокусирован на творчестве, жизни и личности одного человека, в его структуре заложено больше красок, чем во всех предыдущих собраниях. Надеюсь, в скором времени мне представится возможность увидеть нечто интересное в галереях нашего города, так что продолжение выше изложенному обязательно последует.
Комментариев нет:
Отправить комментарий